Русская жалобная традиция глазами исторического психолога

В отличие от смеховой традиции, русской жалобной традицией как  объектом исследования учёные интересуются не часто. Единственная работа, которая специально посвящена русской жалобе, написана историком Маргарет Моммзен и издана в Берлине в 1987г. под названием «Помоги мне защитить моё право. Русские челобитные от Ивана Грозного до Горбачёва».
Психологию жалобная традиция до недавнего времени привлекала только как источник информации об особенностях старческого или детского возраста (Рузская, Абрамова 1983; Ермолаева 1995; Смирнова, Кошкарова 2005), хотя необходимость обратить внимание на специфику жалобного самовыражения клиента в рамках профессиональной коммуникации в целом уже осознана (Василюк 1995; Николаенко 2004, 2006). Для нас важно отметить,  что изучение жалобной традиции с учётом её древности и общераспространённости имеет не только прикладное, но и самостоятельное значение с точки зрения постижения специфики «русской ментальности»,  игнорирование которой провоцирует многие теоретические и практические трудности. Но как подступиться к познанию вещи, которую даже психологи считают тривиальным объектом, определяя тавтологически – «жалоба есть только и всего лишь жалоба»?
Привычный для классической науки поиск исходной понятийной и фактологической определённости показал, что мы имеем дело со странным объектом науки. Вначале словари представили жалобное явление семантически противоречивым, по сути двусмысленным, – жалобу как собственно жалобу и жалобу как донос. Затем исследование обыденного и профессионального отношения к жалобному феномену показало его бытийную парадоксальность, – общественная мораль категорически отрицала возможность подобного самовыражения для человека, но при этом все респонденты признавали, что нужда людей в помощи, поддержке и утешении неизбывна, а выразить эту нужду иначе, кроме как в жалобной форме, почти невозможно.
Эти обстоятельства обнаружили парадокс сущности  и существования жалобы как психокультурного явления. Но парадоксы в науках о человеке не редкость, а парадоксальность ситуации современного жалобного феномена скорее правило, чем исключение, поскольку она лишь подтверждает известную противоречивость русской ментальности. Возникает закономерный вопрос: что  может помочь разрешить загадку русской жалобы?
Отказавшись от характерного для классической науки объективирующего мышления, закономерно обратимся к постнеклассической парадигме науки. Интересно, что её методологические принципы оказались во многом созвучны свойственным русской философской традиции приоритетам «угадывания – разгадывания – постижения» при особенном пристрастии русских учёных к осмыслению всякого рода противоречий (Маяцкий 1994; Юревич 1999). Попробуем также воспользоваться вдохновением «поэтической методологии» А.Белого и его учением о «динамической истине», которая не противоречит философски конкретной «органической методологии» М.Мамардашвили и вписывается в идеалы «депрофессионализированной науки» П.Фейерабенда (Белый 1991; Мамардашвили 1996; Feyerabend 1986). Наконец, у гуманитарно настроенной исторической психологии, предлагающей пути реального постижения бытийного смысла долгоживущих психокультурных феноменов,  подчерпнём методологической уверенности, столь необходимой в долгой реконструктивно-интерпретативной работе по восстановлению единого образа жалобного явления из многообразных источников (Шкуратов 1990, 1994).
Рассматривая жалобную традицию в семантико-исторических координатах (что составляет главную методологическую опору исторической психологии), приходим к выводу о её ритуально-обрядовых корнях, тесно сплетённых со славяно-русской  этнокультурной образностью и о её совсем не тривиальной сути, согласно которой она исходно есть форма сакральной коммуникации. Вывод сложился благодаря следующим ключевым моментам:
1. Идея о семантическом примитиве А.Вежбицкой помогла обнаружить психосемантическое ядро, которое оформляет любую жалобу как рассказ о «плохом» человека «А» человеку «Б» при условии, что «А» это плохое чувствует (жалоба) или знает (донос) именно как «плохое»;
2. Этимологический поиск уточнил значение исходного слова и образы «плохого» на основании лингвистической связи «жалоба (русск.) -*zal(о.-сл.) - *guel(и.-е.)»; оказалось, что у самого древнего и.-е. корня не два, а три основных значения, - «боль», «мучение», «смерть»; а о.-сл. корень исходно принадлежал имени мифологического персонажа –  богини печали Желе;
3. Историческая ретроспектива представила русскую жалобную традицию в типологическом триединстве «плач-челобитная-жалоба»; при этом на общем фоне культуры была прослежена поэтико-прагматическая закономерность трансформации одной формы в другую в связи с изменением жизненного уклада и образов веры соответственно в дохристианской (событие смерти), христианской (событие обиды) и постхристианской (событие боли) эпохах;
4. Философская этико-эстетическая наполненность русской жалобной традиции оказалась близка экзистенциалам «зова и заботы»; при этом смысловая поэтика содержаний и значимая стилистика форм представили жалобу как объективацию «несчастного сознания», символизирующую связь «жизни и смерти», «потомков и предков», «народа и власти».
Так с помощью исторической психологии были раскрыты жизненные горизонты и архетипические глубины русской жалобной традиции, которые в коротком сообщении полностью описать невозможно, но можно представить важные следствия этой работы.
Следствие 1: моральный запрет на жалобное самовыражение способствует вытеснению из сферы сознания «плохого», которое ранее принадлежало сфере общения и переживалось с помощью жалобного жанра, а когда-то было частью обряда прощения-прощания в ритуалах «перехода».
Следствие 2: психологам стоит обратить внимание на психокультурные закономерности жалобного самовыражения клиентов и убедиться в том, что найденные в историческом исследовании образы могут оказать существенную помощь в диагностике и коррекции состояний «боли», «обиды», «утраты».

Николаенко Е.В.