ЖИЗНЕННЫЙ МИР РУССКОЙ ЖАЛОБЫ.
(Историко-семантический образ психокультурного речевого феномена)

Исследование жалобы как этноспецифического психокультурного речевого феномена началось в 1992-93гг. под руководством профессора В.А.Шкуратова на Психологическом факультете Ростовского государственного университета. Исследование проводилось в ме-тодологических рамках исторической психологии, которые позволяют при познании долго-живущих психокультурных феноменов использовать по необходимости междисциплинар-ные методологические источники и ресурсы. В ходе работы происходило последовательное приближение к пониманию особенной сути и специфики существования феномена «жало-бы». В результате оно оформилось в определённом историко-семантическом идентифика-ционном образе, эскизно представленном в статье.

Жалобный речевой феномен оказался в центре исследовательского внимания автора статьи вначале как объект не столько научного, сколько личного интереса. Не было никакой существенной причины для такого рода исследования, поскольку как отдельное явление, «жалобная» культура в отличие от «смеховой» культуры на исследовательском горизонте гуманитарных наук ранее никогда не появлялась, а запрос психологической практики на ис-следование жалобы как особенной речевой формы обращения клиента к психологу ещё не был сформулирован. Но жизненные наблюдения живого жалобного опыта и, овеществлённая в профессиональном журналистском архиве отца картина, наполненная жалобными персо-нажами, сюжетами и мотивами теперь уже ушедшей советской эпохи 70х-80х гг. XX века, создали у автора неподдельный искренний интерес к этой речевой форме.
Начавшись почти случайно, интерес стал нарастать и раскрываться в серии вопросов без ответов, - жалобный феномен предстал настоящим «белым пятном» науки. Оказалось, что в современной научной литературе ему до сих пор уделяется исчезающе мало внимания. Была в этом  «заговоре молчания» некая тайна. Исследование началось с её осознания и про-должалось в работе, субъективно ощущаемой как археологическая и реставрационная.
 «Очевидности жалобного жизненного мира». До понятийного уточнения гносеоло-гического объекта в исследовании предполагалось оперирование понятием «жалобный жиз-ненный мир» как эмпирическим объектом сложной словесно-действенной природы и неко-торым особенным образом (пока ещё не вполне понятно каким) отличающимся от всего ос-тального. Первичное научное различие выделенного для познания «жалобного жизненного мира» в общем контексте человеческого бытия при этом предполагалось осуществлять по схеме абстрактного тождества сложного перцептуального объекта: как внешнее формально-содержательное различие (жалобный текст), как различие по условиям существования (жа-лобный контекст) и сообразно признакам именования (жалоба есть то, что общепринято счи-тается и называется жалобой) (Лиепинь Э.К. 1986. С.103). Поиск предметной определённо-сти «жалобного жизненного мира» в русской культуре опирался на предполагающую эту оп-ределённость мысль Г.В.Флоровского: «Человек не «строит», не «порождает», не «полагает» свой мир, - он его находит» (Флоровский Г.В. 1992. С.22, выделено автором)1. Эта психоло-гическая интуиция вполне может быть отнесена и к жалобе в индивидуальной жизни челове-ка, где ей место уже как будто предопределено…
Действительно, в русском языке существует достаточно большое лингвистическое семейство с корнем «жал-»: всем известны глаголы «жалеть, жаловать, жаловаться» и «по-жалеть, сожалеть, сжалиться, разжалобить, пожаловаться, нажаловаться, обжаловать»; суще-ствительные «жалость, жаление, жалованье, жалобщик, жалейка»; прилагательные «жалост-ливый, жалкий, жалобный, безжалостный», а также особенное слово «пожалуйста» (Тихоми-ров А.Н. 1990. Т.1. С.855). Заметим, что словарная семья явно демонстрирует основную ин-тенцию жалобы в психосоциальном аспекте: жалоба существует только потому, что есть её автор (который хочет, чтобы его чувства и мысли получили выражение и отклик) и конкрет-ный адресат, (который должен обладать некоторыми специальными качествами, - быть «жа-лостливым» и уметь откликаться). Заметим также, что жалоба существует в общей культуре и как способность, и как возможность: автору нужно уметь правильно выразить своё состоя-ние, - «разжалобить, пожаловаться, нажаловаться или обжаловать», а адресат должен пра-вильно понять жалобный текст, - и «пожалеть, сжалиться, а то и пожаловать». Поэтому, не-сомненно, жалобу можно отнести к сверхактивной речевой форме, помогающей создавать и поддерживать  определённые отношения между участниками общения (взаимодействия).
Палитру «жалобных» языковых образов можно дополнить следующим уточняющим специфику жалобного самовыражения синонимичным рядом: «жалоба, сетование, ропот, плач, нытьё, хныканье, скулёж» и рядом языковых расширений, таких как «стон, причита-ние, брюзжание, ворчание, ругань, оплакивание, скорбь, сожаление, апелляция, ходатайство, протест». Синонимы и языковые расширения отличаются друг от друга по типу субъекта (коллективный или индивидуальный), по характеру и масштабу того плохого, что произошло с субъектом (конкретные неурядицы или всё, что может огорчить), по сопутствующим чув-ствам (сожалению, возмущению, жалости к себе), по цели и мотивировке высказывания (в расчете на понимание или не ожидая конкретного результата) и т.п. (Апресян Ю.Д. 1997. С.102). Интересно одно из последних синонимических приобретений «жалобного жизненно-го мира» – слово «гуманизм»; оно недавно вошло в обиход русского языка и его оттеночный вклад в «жалобный» феномен состоит в том, что слово гуманный примыкает к слову «жа-лость» как его дериват (вторичный знак) в контексте основополагающих принципов гума-низма - справедливости и человечности.
Качественную специфику жалобной образности можно представить по наиболее употребительным эпитетам слова «жалоба». В определении жалобы как «выражения» неудо-вольствия чаще всего выделяется временной аспект – «вечная, бесконечная, постоянная» и контактный аспект – «докучливая, навязчивая, назойливая, надоедливая»; но не всегда эпи-теты подчёркивают откровенно отталкивающий смысл жалобы, - определения «немая, бес-словесная, покорная, грустная, горькая, робкая, слабая» маркируют парадоксальные, но сильно воздействующие на адресата жалобные обличья. Среди эпитетов жалобы как «заяв-ления» наиболее известны определения целевого последействия – «безрезультатная, безус-пешная, бесплодная, бесполезная, напрасная, тщетная», возможно, что и «незаконная, не-справедливая, пустая», но бывает и «обоснованная, правильная, справедливая». (Горбачевич К.С., Хабло Е.П., 1979).
Полнота представления о «жалобной» реальности в языке невозможна без фразеоло-гической образности. И здесь она приобретает скорее иронический, чем любой другой смы-словой оттенок, - в этом суть фразеологизма, над которым работает не только народная муд-рость, но и литературная фантазия писателей. В этой сфере закрепились следующие яркие выражения: «петь Лазаря» (когда-то на Руси была традиция у нищих петь псалом «песня о Лазаре» под окнами домов, - в разговорной речи фразеологизм употребляется в отношении показной, неискренней жалобы) и «Москва слезам не верит» (выражение, которое восходит к временам возвеличивания Москвы, когда московская знать вела себя жестоко по отношению к тем, кого покоряла своей власти); из исторической лексики сохранились выражения «бить челом» (со значением униженной просьбы), «казанская сирота» (со значением прикидывать-ся бедным тогда, когда намерение этим манипулировать адресат уже разгадал). Фразеологи-ческий оттенок получили и просторечные выражения «распускать нюни», «плакаться в жи-летку» и т.п. (ФСРЯ, 1987).
Очевидно, что существование «жалобного феномена» - это факт не только языковой. В повседневной жизни нашего общества есть сферы привычно-вынужденного присутствия жалобы (медицинская и государственно-бюрократическая) как особой формы речевого пове-дения, которая ориентирована на свой собственный контекст и укоренена в нём настолько, что без неё может разрушиться или даже уничтожиться их внутренняя социальная структура. В культурных контекстах нашего общества есть сферы особенного присутствия жалобы (эс-тетическая и религиозная), где она представляет собой форму сакрального взаимодействия в ритуальной практике или задаёт своим присутствием инвариант особенного «жалобного» мировосприятия изображаемого в художественных текстах. Кратко представим особенность каждой сферы.
В медицинской практике присутствие жалобы считается наиболее естественным, по-скольку в диагностическом процессе она представлена как самый первый его этап; однако, беседы с врачами помогли установить, что в последнее время наметилась тенденция нега-тивной реакции пациента на обычную врачебную фразу «На что жалуетесь?». Медицинские научные источники подтвердили, что запрет на произнесение слова «жалоба» в медицинской практике, появился одновременно с общей тенденцией к «героизации» в сфере т. наз. боле-вого поведения, и ранее присутствовавшее у больных «терпение лечения» иррадиировало в область «терпения болезни» 2, что отрицательно сказывается на результатах лечения. 
Государственно-бюрократическая жалоба тоже считается привычной для русского общества; все, кому приходилось сталкиваться с бюрократической структурой управления, несомненно имеют опыт написания жалобного текста (иска, претензии). Жалобная форма представляет собой давний способ взаимодействия в иерархиях власти, но не очень древний; она начала широко распространятся со времени русского средневековья под именем «чело-битная», впоследствии заменённое  словом «жалоба». Практика «жалоб в инстанции» и ис-ков связана с представлениями о законности в русском государстве; до сих пор считается, что жалоба как нельзя лучше соответствует правильному образу взаимоотношений во власт-ных иерархиях и способствует созданию у граждан «чувства относительной свободы в от-ношении чиновников низших уровней управления» (Политология. ЭС., 1993. С.107). 
В советские времена появилось и уже практическо исчезло  ещё одно интересное ме-сто жалобного присутствия – отделы писем газет и журналов. Основной темой «жалобного потока» в этом направлении неизменно была тема  борьбы за справедливость, в чём бы она ни выражалась. Советские печатные издания оказались способны принять на себя посредни-ческую миссию, служа одновременно своеобразным «громоотводом» для снятия социально-го напряжения. Газетное «жалобное творчество» граждан использовали также для формиро-вания «общественного мнения». Довольно долго в сфере советского обслуживания сущест-вовало сверх-оригинальное изобретение в «жалобном жизненном мире» - т. наз. «книга жа-лоб», но  были они отнюдь не советским изобретением, - об их бесполезности догадывался ещё А.С.Пушкин, - «Кто не проклинал станционных смотрителей, кто с ними не бранивался? Кто, в минуту гнева, не требовал от них роковой книги, дабы вписать в оную свою бесполез-ную жалобу на притеснение, грубость и неисправность»3. Жалобные книги до сих пор кое-где встречаются, но уже скорее как рудимент социальной жизни.
Молитвенные каноны в церковном обиходе, подобно жалобе, обязательно включают в себя обращение к заступничеству и покровительству адресата - божественной персоны; ис-поведальные формы содержат представления о немощи и греховности человеческой натуры, которая в борьбе с пороками неизменно нуждается в укреплении сил (помощи); личная мо-литва представляет собой близкий к жалобе образец самовыражения, когда человек в порыве веры просит у Бога утешения в горе, придании сил в борьбе со злом, помощи в нуждах, со-действия в делах (Христианство. Словарь, 1994). Но религиозная молитвенно-жалобная форма не слишком распространённое в современной повседневной жизни явление; сейчас она практически утратила в общественном контексте свою исконную ритуальную суть.
В художественных мирах литературы и искусства жалобная форма до сих пор чувст-вует себя достаточно свободно. «Жалобная» образность присутствует в различных пластах культурной памяти народа: в фольклорном наследии (известный всем сказочный образ Ку-рочки Рябы); в древнерусской литературе (плач Ярославны в «Слове о полку Игореве»); в исторической публицистике (челобитное творчество религиозного деятеля протопопа Авва-кума). Можно сказать, что многие темы и сюжеты русской поэзии и литературы буквально «пропитаны» интонациями и образами «жалобной» речевой формы (особенно выразитель-ными получались жалобные образы в поэзии А.Некрасова и романах Ф.Достоевского). Рус-ское народное и современное песенное творчество, также достаточно  часто использует бога-тую мелодико-поэтическую палитру  «жали».
Итак, спонтанная или намеренная, жалоба может возникнуть в любом контексте. Са-мое удивительное при этом, что «никого не нужно учить жаловаться». Жалоба органично возникает в сумеречной телесной глубине естественного человека, намеренность и услов-ность придают ей рассудочной «инструментальности», символический пласт формирует ху-дожественность. В её образах проглядывает мифо-магическая суггестивная мощь, даже если она ситуативна; при этом она, безусловно, феномен человеческого сознания, сознания «стра-дающего» («больного», «обиженного», «несчастного»), которое стремится объективировать своё страдание в предуготовленной культурой текстовой форме. До сих пор не чужда жалоба и логике жизненных отношений: многие люди могут подтвердить, что испытывали возни-кающую время от времени острую потребность «излить душу», рассказать родному или близкому человеку о «наболевшем».
Главной  психологической особенностью жалобы вполне можно считать человече-скую «сделанность» или «сотворённость», которая намекает на то, что у человека жалующе-гося должен быть не только адресат, но замысел по её созданию и не просто желание, а ост-рая потребность выразить свои чувства и мысли именно так. Однако для современного чело-века быть автором жалобы – трудное дело. По данным ассоциативного словаря  в современ-ной ассоциативно-вербальной сети в отношении «жалобного» самовыражения обнаружена следующая ситуация: слово «жалоба» максимально ассоциировано со словами «кляуза, ябе-да», а также «донос, злоба, месть»; при этом автор жалобы представлен в основном как «ны-тик, слюнтяй, стукач» (РАС, 1996). Исходя из такого положения вещей можно утверждать, что современное общество стабилизировано на отвержении «жалобной» формы самовыра-жения. В индивидуальном сознании закреплено представление о жалобе как о действии не-достойном, демонстрирующем злые намерения или слабость автора. Представление о жалобе как о «моральном зле», незаконности и даже аморальности её присутствия в речи было под-тверждено и в предварительном опросе 4, хотя многие респонденты не скрывали, что им всё-таки приходилось жаловаться и в качестве своего «оправдания» чаще всего приводили такие предельные по своей сути аргументы как: «кончилось терпение…», «не мог иначе повлиять на ситуацию…» и т.п. Были среди респондентов люди, которые резко отрицали свою прича-стность к жалобному жанру, объясняя это ещё интереснее: «Я бы пожаловался, да кто будет слушать, кому это нужно?», что явно продемонстрировало проблему утраты адресата жало-бы и тем самым утрату основного смысла этого явления. Столь противоречивое восприятие было дополнительно обострено различием в отношении опрошенных к своей и чужой жало-бе: чужая определялась с использованием негативно окрашенной лексики, акцентирующей интонационную составляющую жалобного самовыражения – «плач», «нытьё», «вопли»; своя определялась как «раскрытие души» или даже «крик души», что подчёркивало одиночество страдающего человека5. Такая ситуация может иметь значение личностного или профессио-нального перцептивного конфликта: «неприятно слушать чужую жалобу», а «свою некому рассказывать».
Общее проблемное поле и методологическое основание исследования. Из кратко-го обзора присутствия жалобы в бытии можно сделать  вывод, что в общественной и инди-видуальной жизни «жалобная реальность» проявила себя как положительное психическое явление. Никто не будет отрицать, что «жалоба есть» и она существует как форма общения, взаимодействия и самовыражения; что существует она в формально-содержательном единст-ве и предстаёт то как «мирская традиция», то как «принудительная сила» независимо от от-ношения к ней в обществе. При этом актуальная для современности проблема адресата пока-зала, что основополагающая (обнаруженная в языковом тезаурусе) интенция жалобы ны-нешней общественной моралью практически полностью отвергается. Однако, сопоставление данных современного ассоциативного словаря с данными ассоциативного словаря 30 летней давности (САНРЯ, 1977) продемонстрировало присутствие не столь резкого отрицания «жа-лобного явления» языковым сознанием общества в недавнем прошлом: для глагола «жалеть» основной ассоциативной связью оказалась связь с глаголами «простить, не обижаться».
Различие образов восприятия в настоящем и совсем недавнем прошлом может быть осмыслено как первая существенная проблема, обнаруженная в предварительном исследова-нии «очевидности жалобного жизненного мира». Различие демонстрирует серьёзные иска-жения социальной установки мировосприятия в привычных формах взаимодействия, порож-дает идентификационный конфликт («Кто я?» – тот, кто жалуется или тот, кто не жалуется?), который в некоторых ситуациях может создать сильное экзистенциальное напряжение лич-ности. Всё перечисленное не может не отражаться на процессах социализации и символиче-ского обмена в культуре и обществе, на психических и даже физических ритмах активности людей. Ярким примером специфических лирических трудностей жизни современного чело-века из-за столь сложной бытийной ситуации «жалобного» явления могут быть следующие строки известного актёра С.Юрского:
«…И тихо, и прохлада,
И слёзы жгут под веками,
Душа открыться рада,
Но незачем и некому…»6

Учитывая уверенность некоторых русских философов (например, В. Соловьева, Г.Федотова, В.Ключевского), размышлявших о своеобразии национального мироощущения русских лю-дей, что «чувство жалости» и «жали» есть особенность доброты русского человека, а также специфическая черта православной религиозности как опоры многих традиций поведения и отношений между людьми в обществе, можно предположить, что через инвертирование се-мантического образа «жалости-жаления» в современном обществе произошла утрата (ситуа-тивная или кардинальная) исторически-привычных национальных чувств.
Второй существенной проблемой, обнаруженной в предварительном исследовании можно считать ту проблему, что профессиональная перцепция «жалобного» феномена ничем от обыденной перцепции не отличается, - многие психологи трактовали жалобу как безус-ловно неуместное и неадекватное средство общения и самовыражения, в то же время они по роду своей деятельности часто сталкиваются с жалобой как единственным средством само-выражения клиентов в некоторых жизненных ситуациях. При этом общая тенденция осозна-ния «жалобы психологу» в психологической практике как «особенной коммуникативной си-туации»7 в свете проведённого предварительного исследования представляет её и как очень трудную коммуникативную ситуацию.
Выход из затруднённости профессионального восприятия столь сложной для просто-го повседневного восприятия формы общения возможен только в таком познавательном со-стоянии, которое реабилитирует правду присутствия жалобы в бытии как определённого «чувства жизни». Привычная в социально-психологической науке экспериментальная иссле-довательская деятельность, безусловно, отразила бы облик современного жалобного фено-мена преимущественно в образе «отвергаемого», но вряд ли бы смогла помочь ответить на простые и, одновременно, очень сложные вопросы: в чём смысл этого русского явления и в чём его ценность, если уж он существует? При таком подходе «осязательные» и «умозри-тельные» пространства культурного феномена совместить трудно, поскольку они не просто не совпадают, но ещё и «непрерывно изменяются, составляя замысловатые сочетания онто-логических образов конкретных исторических горизонтов с мемориальными закреплениями» (Соколов Е.Г. 1998.С.326).
Сегодняшнее ненормативное общественное положение «жалобного» феномена, сни-женность его значения в структуре общения вряд ли может затемнить его ценностно-значимую, и пока ещё скрытую от исследовательского взгляда суть. Чтобы набрать такую «метафизическую силу жизни», какой, по всей видимости, обладает «жалобный» феномен, он, предположительно, в исторической глубине русской культуры должен был быть не про-сто ценностью общения, но сверхценностью. Исторический выбор культуры в пользу «жало-бы» указывает на безусловную значимость именно такого типа общения как определённой возможности самовыражения среди других возможностей. Широкая распространённость и укоренённость «жалобы» в жизненных контекстах наводят на мысль, что в образе «жалобы» мы имеем дело с некоторой человеческой экзистенциальной универсалией или, по А.Н.Уайтхеду «вечным объектом», который не всегда может быть вмещён в рамки конкрет-ного опыта, поскольку он есть «трансцендентная сущность». Трансцендентность сущности предполагает её «бесконечное основание», которое не может быть подвергнуто анализу, но может быть описано как ценность в мире деятельности человека (Уайтхед А.Н. 1990. С.220, С.304-307). Задача познающего субъекта в такой ситуации заключается не в объяснении, а раскрытии идеи феномена и реализации пробного изыскания связности смысловых наслое-ний видимого (очевидного) содержания столь противоречивого и странного эмпирического объекта, каким видится «жалобный» феномен.
Очевидно, что познание эмпирического факта «жалобного» психокультурного фено-мена как специфической русской традиции оказывается необходимо связано с исследовани-ем его полноты: пониманием причины явления как некого сущностного события, описанием его исторической судьбы как событийного спектра, выявляющего вновь и вновь воспроизво-димую историческую потребность в жалобе. Именно это и означает раскрытие явления для науки - наполнение его онтологическими и культурологическими обобщениями, тем самым факт эмпирический превращается в факт гносеологический, который может трактоваться как феномен, поскольку он воплощён как концептуальное единство, охватывающее всё многооб-разие его проявлений (Ляпин С.Х., 1995).
Экзистентно-феноменологическая целевая установка исследования сделала право-мерным и закономерным использование в данной работе обобщающих идей и методов исто-рической психологии. Постулированный как основополагающий для этой науки историко-семантический исследовательский ракурс позволяет развернуть точечную неопределённость эмпирического объекта как минимум в его пространственно-временную определённость; до-полняя историографическую ориентировку предельными смыслами имени (называния), он может стать существенной опорой для целостного постижения-понимания долгоживущего психокультурного феномена (Шкуратов В.А., 1990).
Психосемантические образы «жалобного» психокультурного феномена. В начале пути познания у исследователя есть только одно надёжное основание – это имя феномена. Именно оно называет явление, понимать которое вне имени абсолютно невозможно и бес-смысленно, поскольку сам смысл скрыт в имени (Лосев А.Ф., 1990). Вслед за М.Хайдеггером, который призывал раскрыть первородное значение слова и услышать в нём «зов бытия», обратимся к ноэматическому пространству «жалобного» феномена, путешест-вуя от современности в глубины русской языковой образности.
Самые современные лингвистические толкования (Апресян Ю.Д., 1997. С.98-107) представляют глагольное выражение феномена «жаловаться» не однозначно, а как бы в двоящемся семантическом пространстве: первое толкование определяет жалобу как выраже-ние того, что «произошло или имеет место нечто плохое для субъекта, чтобы побудить адре-сата исправить положение или дать выход своим чувствам»; второе толкование определяет жалобу как «сообщение какому-то лицу, наделённому ответственностью, о нежелательных поступках третьего лица или ненормальных ситуациях, чтобы адресат наказал это лицо или исправил положение». Если принять эту словарную неопределённость слова к понимающему исследовательскому опыту как семантическое основание русской жалобной традиции, и на этом основании с помощью метода «семантического примитива» (Вежбицкая А., 1996) по-строить первичное структурно-семантическое определение жалобы, то его можно будет сформулировать примерно так:
«А чувствует или знает
что-то ПЛОХОЕ
и говорит об этом В»,

В этом определении присутствует семантическая загадка: ЧТО такое это «плохое», которое чувствует или знает автор жалобы; КАК он это «плохое» чувствует или узнаёт и ПОЧЕМУ считает это «плохим»; а также к чему чувствителен автор жалобы как к «плохому» и как он передаёт своё чувство и знание адресату. Все эти вопросы инициируют исследова-ние в широком историко-семантическом контексте с задачей поиска первоистоков «жалоб-ного» явления.
Из исторического словаря русского языка (СРЯ XVIII в., 1992) узнаем, что в привыч-ном современном языковому сознанию значении слово «жалоба» появилось в русском языке не ранее XVIII века по инициативе императрицы Екатерины II; царственная воля захотела этим словом заменить казавшееся неблагозвучным название «жалобница» (ещё раньше «че-лобитная»), которое было в то время у текста-прошения на высочайшее имя. Но у «жалобы», помимо значения «просьбы на обиду» (так определил её основное значение В.Даль), были ещё несколько значений: в XIX веке жалобой называли простое изъявление неудовольствия, а также того, кого жалели и любили (разговорное «жалёна, жадоба» или «болезный, милый») и траурное платье. При этом «жаль-жалось-жальба» определялись и как сочувствие чужой беде, и как собственная скорбь, печаль, траур; словом «жаль» называли также могилу, погост и кладбище; применяли его и по отношению к «убогому дому, скудельнице» при дороге, ку-да складывали тела никому не известных погибших в дороге путников. В.Даль отметил в своём словаре и сравнительно недавно появившуюся жалобную лексику, несущую нотки осуждения: «жальничать» - в отношении неумеренного или притворного проявления печали по умершему человеку; «жаловаться» - в значении клянчить, выпрашивать; «жалобливый» - для обозначения человека, привыкшего винить других. Слово «жалобщик» во времена В.Даля ещё не имело отрицательных значений, так называли любого человека, подающего жалобу, любого просителя (Даль В., 1978-80. Т.1).
Но откуда в русском языке такое не вполне ясное слово (или имя) «жалоба» со столь разнообразными, зачастую семантически противоположными бытийными контекстами? Этимологический словарь русского языка (Шанский Н.М. и др. 1971) определяет слово «жа-лоба» как общеславянское (родственное всем славянским языкам), производное от глагола «жалеть», которое в свою очередь происходит от несохранившегося прилагательного «жалъ» со значением «вызывающий сострадание, печальный, жалобный». Историко-этимологический словарь современного русского языка (Черных П.Я., 1994. Т.1) добавляет, что наиболее древняя форма глагола «жалеть» - «жаловати» - известная в древних текстах с XI века вначале имела прямое значение «жалеть-сожалеть»; с XIII она стала употребляться в значении «оказывать милость»; с XIV века – «щадить»; с XV века - «дарить, одаривать», при этом первоначальные значения «сожалеть-скорбеть» получили словарное оформление в гла-голах «желети» и «желати» (последнее употреблялось в двух значения – желать и горевать); а слова «жаль» и «жалость» стали употребляться в значениях «горе, ревность, страсть».
В том же историко-этимологическом словаре приводится и древнейший исток слова «жалоба»: его происхождение прослежено автором от общеславянского корня *zal- к индо-европейскому корню *guel-, имеющему три основных значения, - «боль», «мучение», «смерть»; одновременно как родственный прототип в словаре приводится корень *gues-, со значениями «гасить, гаснуть». Рудименты этих древних корней присутствуют во многих ев-ропейских языках: в литовском gelty – «болеть, нарывать, жалить», gela – «боль, ломота»; в древневерхненемецком quela – «страдание, мука»; в греческом quela – «острие, гвоздь». Ин-тересны современные значения слов, родственных русскому слову «жалоба» в славянских языках: в украинском «жалiти» – сострадать, сочувствовать; в болгарском «жаля, жалея» - грущу, скорблю, но и берегу, скуплюсь; в сербо-хорватском «жалост» - горе, печаль, траур; в словенском zalovati - оплакивать, скорбеть; в чешском zeleti - жалеть; в польском zalowac, zal - жалеть, жаль. Видим, что в славянской культуре сохраняется преимущественно сострада-тельно-сочувственный семантический ореол жалобы. В русском семантическом словаре на-ходим дополнительную информацию о «семантическом ореоле» глагола «жаловаться» как главной лексической единицы «жалобного» феномена. Оказывается, он имеет максимальную семантическую связь со следующими словами: боль (семантический множитель 31), непри-ятность (с.м.16), страдание (с.м. 12), обида (с.м. 6), скорбь (с.м.5), тоска (с.м.3), ябеда (с.м.1), донос (с.м.1). (РСС, 1983). А эта конфигурация уже ближе к общеевропейскому (немецкому и греческому) пониманию жалобного самовыражения, подчёркивающему индивидуально-страдательный ореол жалобы.
Из погружения в языковую стихию выносим также общее представление о возможной модели ментального мира жалобной традиции, которая непосредственно задана эмотивно-когнитивной и поведенческой психологической модальностью того, что именно автор жа-лобного текста полагает для себя «плохим», - «боль», «мучение» или «смерть». При «архео-логическом» раскрытии феномена очевиден вывод: современное общественное отрицание явления, которое имеет такие глубокие языковые корни, говорит только о его значительно-сти и сакральной принадлежности, а также о ситуации вытеснения его из современных соци-альных контекстов. С намерением и с задачей познания действительного существования рус-ской жалобной традиции обратимся к психоисторическим исследовательским горизонтам.
Психоисторический обзор «жалобного» психокультурного феномена как древ-нейшей русской традиции. В самом древнем, доисторическом горизонте из славянского языческого понимания жизни человека в контексте судьбы ритуально произрастает сакраль-ный облик «богини смертной печали» с именем Желя (Славянская мифология, 1998. С.30). По имени этой богини называли скорбь по умершим «желением»; считалось также, что одно только упоминание её имени облегчает душу (отсюда и древнее прилагательное «жалъ» и современный возглас «Как жаль!»). Славянский языческий образ Жели связан с древним по-гребальным обрядом, в котором явственно читается существовавшее в древности представ-ление о бытийном включении смерти в круговорот жизни, и её присутствия как «необходи-мости отдыха» и «телесного обновления» (Миролюбов Ю., 1997 и др.). Причитание, причеть (жаль, плач) создавались на основании стойких образов, смысл которых заключался в том, чтобы как можно ярче и поэтичнее выразить горькие чувства утраты, расставания.
С принятием христианства на Руси появились специальные поучения, ограничиваю-щие проявление неумеренной печали по умершим. В «Слове св. Дионисия» присутствует ха-рактерное для того времени вопрошание: «Ес ли отшедшим отселе душам тамо кая полза от желения?» (Славянская мифология, 1998. С.31). Ещё позже Желю стали называть «тёмной богиней» («…И пускай несёт темная Желя погребальный пепл в своём пылающем роге»- А.М.Ремизов; цит. по «Славянской мифологии», 1998. С.31), но, несмотря на строгость пра-вославной церкви в этих вопросах, фольклорные формы прощания с умершими, по свиде-тельствам этнологов) сохранились в России вплоть до середины XX века. Христианство за-менило «желение» молитвой, но не ассимилировало полностью образы фольклорного плача; они частично перекочевали в мотивы «протяжных русских песен», а также воплотились в более поздних поэтических образах «неизбывной русской тоски» и остались там навсегда.
«Тускло месяц дальний светит сквозь туманы,
И лежит печально снежная поляна…
Я в кибитке валкой еду да тоскую:
Скучно мне да жалко сторону родную» (Н.П.Огарёв, 1841)

В христианскую эпоху появляется первая трансформация исходной жалобной формы «плача» в форму официальной «челобитной» вначале в боярской и чиновничьей среде; в на-родном обиходе она появляется позже как навязанное средство общения с властью. Подоб-ное «жалобное общение» связано со смешением языческого и православного социо-культурных компонентов: обращение к старшему за помощью в обиде (притеснении) в язы-честве не имело жалобной семантики, а расценивалось как справедливое требование того, что должно было принадлежать человеку сообразно его статусу в обществе. Обращение к мудрости и знанию дедовых обычаев было повседневной нормой, поэтому и челобитная форма не встретила сопротивления и легко вошла в обыденное сознание общества. Но, по-скольку в христианскую эпоху старшие родственники уже не могли конкурировать с церко-вью в мудрости, а во многих частных случаях утрачивали и домашний авторитет, то царь как сакральная личность такой авторитет сохранил. Он, одновременно и как глава общества и «аки Бог»  стал персоной, принявшей на себя весь поток обращений по случаю обид (ущем-ления прав, притеснений и оскорблений). Примеры: челобитная от 7 июня 1633года Андрея Бермацкого на стрелецкого голову Петра Красного, который «клепал» и «оглашал» напрас-но: «Царю, государю и великому князю Михаилу Фёдоровичу всея Руси … бьёт челом холоп ваш … будто я у себя баню топил … и будто от того учинился пожар и тем он меня пожогом клепнет и оглашает напрасно по недружбе…»; челобитная от 1659 года старосты и тяглецов Семёновской слободы на объездного голову Ф. Бессонова в озорстве, больших обидах и на-логах: «… нашу братью многих сирот твоих бьёт и мучит и берёт посулы большие не против твоего государева указу, но для своей безделной корысти…»; (Московская деловая и быто-вая письменность XVII в., 1968).
Доносы первым узаконил Иван Грозный, - ему принадлежит идея «тайного сыска». Она вызвала драматические последствия для коллективного сознания народа, который со-всем недавно совершенно не так понимал общую гармонию и пути её достижения в общест-ве. Сделать донос «богоугодным», совместив с семантикой исповеди, пришло в голову Петру Великому. С тех пор доносы стали неотъемлемой частью русской управленческой культуры, но в народном языковом сознании они так и не пересеклись с жалобной семантикой.
В Новое время на развалинах христианского миропонимания возник новый мировоз-зренческий образ, - нигилизм, - он предстал и как философия, и как образ жизни. Для России это явление стало новым ударом по архетипическому фундаменту. В то время «отношения с предками удалось существенно испортить», - от христианского отдания посмертной судьбы человека в руки Бога, русские люди пришли к резкому неприятию не только давно ушедших предков и ими созданных традиций, но и живых ещё родителей, притом что взаимная забота живущих и умерших друг о друге в язычестве считалась не подлежащим сомнению фактом. Перестройка мироотношения осуществилась вначале в умах полуинтеллигентных студентов, а затем распространилась в среде разночинцев и в слое городского пролетариата. Именно в это время произошла ещё одна трансформация исходного жалобного образа: возникшая в пылу сражений за власть в обществе «философия непримиримости» начала искать себе пути и формы выражения в структурных аспектах «критики инакомыслия», которые оформились в инвертированном жалобном образе – требованиях и претензиях.
Парадоксальная эпоха породила парадоксальный образ «плохого» в общественном сознании, поскольку революционное бесстрашие имеет в качестве психопатологической ин-версии страх как парализующее жизнь переживание.
«В поле не видно ни зги. Кто-то зовёт: «Помоги!»
Что я могу? Сам я беден и мал.
Сам я смертельно устал. Как помогу?»
(Ф.Сологуб, 1897)

В итоге, в современности на первое место в жалобном творчестве выступила инверс-ная по сравнению с языческими временами «жалобная» идея, связанная со страхом собст-венной смерти и боли, как предвестника возможной гибели.
«Окаменелость крепко сжатых скул
Да боль тревог в простуженной груди…
Ну хоть бы кто мне руку протянул –
Не встретить душу, что моей душе сродни…»
(Н.Бусленко, 1994)

Представив «жалобный жизненный мир» в психоисторических эпохах обнаруживаем, что жалобная традиция развивалась из славянских семантических глубин и изменялась сооб-разно логике развития русской культуры и общества, которые трансформировались сложным образом в материале своих собственных и заимствованных культурных кодов (православная религиозная традиция, смена общины княжением и царствованием, этнические поведенче-ские модели населявших и населяющих Россию народов, идеология Просвещения, револю-ционная и советская идеология). Итог кратчайшего психоисторического анализа «жалобно-го» явления в русской культуре представляет его психосемантическое изначальное триедин-ство «смерть – мучение – боль» в трёх исторических «жалобных» эпохах: языческая эпоха пользовалась жалобой как сакральным речевым поведением при событии утраты члена рода (позже она присутствует во всех обрядах «перехода», - проводов в армию, свадьбах); христи-анская эпоха наполняет жалобную форму другим содержанием, психологически совмещая с требованием справедливости при событии обиды; постхристианская эпоха ещё раз транс-формирует жалобную форму, помещая её в контексты «отвергаемого бытия» при событии боли (семантика физического ущемления, понятого в образе символической смерти). Именно поэтому, жалобную традицию можно назвать историческим пра-феноменом, который харак-теризуется как устойчивая, имеющая глубокие архетипические корни форма сущностных со-циальных отношений.
В завершение уместно вспомнить мнение Н.О.Лосского, который полагал связность ценности не столько с самим явлением, сколько с его жизнью (Лосский Н. О.1999.С.25). В этом свете вообще неважно то, как мы сейчас относимся к жалобе, поскольку она есть фено-мен бытия, а также само по себе событие культуры, в котором транспонированы на индиви-дуальное смысложизненное пространство «извечные» жалобные образы и суть.

Список литературы и источников:

1. Апресян Ю.Д. и др. Новый объяснительный словарь синонимов русского языка. Вып.1.М.: Школа «ЯРК», 1997
2. Вежбицкая А. Язык. Культура. Познание. М.: Русские словари, 1996
3. Горбачевич К.С., Хабло Е.П. Словарь эпитетов русского литературного языка. Л., 1979
4. Даль В. Толковый словарь живого великорусского языка. В 4-х тт. М.:Русский язык (ре-принт 1882г.), 1978-80
5. Лиепинь Э.К. Категориальная ориентация познания. Рига, 1986
6. Лосев А.Ф. Философия имени. М.:МГУ, 1990
7. Лосский Н. Ценность и бытие //Лосский Н.О. Бог и мировое зло. М., 1999
8. Ляпин С.Х. Идеальные типы фактуальности // Философские исследования, 1995. №1
9. Миролюбов Ю. Сакральное Руси. М., 1997
10. Московская деловая и бытовая письменность XVII века. М., 1968
11. Политология. ЭС. М., 1993
12. РАС, 1996 - Русский ассоциативный словарь. Современный тезаурус./Под ред. Ю.Н.Караулова и др. М., 1996
13. САНРЯ, 1977 - Словарь ассоциативных норм русского языка /Под ред. А.А.Леонтьева. М.:МГУ,1977
14. Славянская мифология. Словарь-справочник. М., 1998
15. Соколов Е.Г. Процедурные режимы и метафизические горизонты смыслового простран-ства культурных феноменов //Метафизические исследования. Вып.6. СПб., 1998
16. СРЯ XVIII в., 1992 - Словарь русского языка XVIII в. /Под ред. Ю.С. Сорокина. СПб.: Наука, 1992.Вып.7
17. Тихомиров А.Н. Словообразовательный словарь русского языка. В 2-х тт. М., 1987. Т.1
18. Уайтхед А.Н. Избранные работы по философии. М.:Прогресс, 1990
19. ФСРЯ 1987 – Фразеологический словарь русского языка /Под ред. А.И.Молоткова. М., 1987
20. Христианство. Словарь. М.:Республика, 1994
21. Черных П.Я. Историко-этимологический словарь современного русского языка. В 2-х то-мах. М.: Русский язык, 1994. Т.1.
22. Шанский Н.М. и др. Краткий этимологический словарь русского языка. М.: Просвеще-ние, 1971
23. Шкуратов В.А. Психика. Культура. История. Ростов-на-Дону: РГУ, 1990

Николаенко Е.В.